Упельсинкина страница
Классики религиоведения

Б. К. Малиновский

Сэр Джеймс Джордж Фрэзер: очерк жизни и творчества (1942)
(фрагменты)

Введение

СМЕРТЬ Джеймса Джорджа Фрэзера 7 мая 1941 года символизирует конец эпохи. Фрэзер был последним представителем британской классической антропологии. Лучше, чем кто либо из наших современников, он представлял это течение в гуманитарной науке, черпавшее вдохновение в сравнительном изучении человека ради постижения греческой и латинской культур и культуры Древнего Востока. Возможно, его имя станет последним в ряду великих филологов-классиков Анатоль Франс сравнивал его с Монтескье - сравнение не лишенное верности масштаба, хотя, может быть, и не вполне точное. В том же духе мы могли бы косвенно сопоставить Фрезэра с Джонатаном Свифтом или с Фрэнсисом Бэконом, или даже с Томасом Мором. Но по прямой линии он, безусловно, был наследником таких фигур, как Тайлор, лорд Эйвбери, Гердер и Лессинг, Винкельман и Ренан.

Фрэзер родился, сформировался и работал в эпоху, когда гуманитарные штудии еще могли существовать в форме неспешных занятий, никак не связанных с практической жизнью. Его знания были обширны, а эрудиция всеохватна. Он мог спорить о физике с Кельвином, Максвеллом или Томсоном, он хорошо разбирался в биологии и других естественных науках; он писал очерки и стихи в стиле Аддисона и Лэмба. Гомера он читал по-гречески, Овидия и Вергилия - на латыни, а Библию - на арамейском. Юность он провел в своем любимом Тринити колледже в Кембридже, где и проявил себя. Этот колледж был для аспиранта цитаделью науки, как дом для англичанина - его крепостью. Первая мировая война, во время которой Фрэзер работал Над окончательной двенадцатитомной редакцией "Золотой Ветви", нанесла смертельный удар по занятиям классической филологией, гуманитарной науке и изящной словесности. Вторая мировая война, которую Фрэзеру уже не суждено было пережить, похоже, навсегда вычеркнула из нашей цивилизации фигуру ученого-гуманитария, равно как и фигуру джентльмена.

1. Парадокс личности Фрэзера и его трудов

НЕПРОСТО было понять Фрэзера как человека - в чем-то он разочаровывал, был полон противоречий и парадоксов. Вопреки всей широте его эрудиции и интересов он мог быть фанатично привязан к узким рамкам теоретических взглядов или предрассудков. С готовностью пересматривая свои выводы, если им противоречили факты, он тем не менее не терпел, когда кто-то возражал ему лично, и никогда не вступал в спор. Страстно влекомый ко всему необычному, странному и экзотическому в человеческом роде, он запросто мог быть выбит из колеи встречей с необычным человеком и с большим трудом приспосабливался к личным контактам с непривычными ему людьми. Будучи по природе человеком скромным и склонным избегать внимания к своей личности, он достиг высших формальных почестей и отличии, доступных в его положении.

Своей мирской славой он во многом обязан стараниям леди Фрэзер, взявшей на себя заботу о его карьере. Самому Фрэзеру блеск и огни публичного признания внушали отвращение, с которым он стоически справлялся. Последнее же слово было за леди Фрэзер. Те из нас, кто были знакомы с этой талантливой, энергичной, внушавшей почтение и даже трепет подругой жизни Фрэзера, становились равно преданы им обоим. Обходясь без наград, титулов и почетных степеней, она помогала Фрэзеру в работе, занималась переводом его книг, вела его обширную переписку и поддерживала отношения с другими учеными. При всем том леди Фрэзер, несомненно, оставалась для большинства друзей ученого тайной, загадочной была и ее роль в отношении того места, которое Фрэзер занимал в академической среде.

Я был знаком с Фрэзером на протяжении тридцати одного года. Я имел возможность наблюдать его личные связи с коллегами-антропологами. Я пытался понять его способ подход; к проблеме, метод работы с фактами и развертывания теоретических построений. Поэтому мне известно, что личными контактами или своими работами он вдохновлял многих, может быть даже большинство, современных мыслителей и авторов в сфере антропологии, социологии и классической филологии. Между тем ему всегда было очень трудно затронуть суть вопроса в личной беседе. Великий исследователь человека редко бывал способен к взаимодействию с другим человеком к обмену знаниями и мнениями, обычно свойственному настоящему учителю. Для этого нужно было ожидать тех вдохновенных моментов, когда он начинал импровизировать и рассказывал отрывки прекрасной прозы - такие же мы находим и в его сочинениях. Хорошо известны его неподдельный интерес ко всякому новому факту, открытому в полевой работе, и его способность поддерживать своими письмами ученого, находящегося в поле. Когда я работал в Новой Гвинее и Меланезии, письма Фрэзера с его советами, вопросами и замечаниями помогли мне больше, чем что-нибудь другое.

Он был плохим оратором и посредственным лектором. Он явно испытывал страх перед публичными выступлениями и предпочитал зачитывать лекции, а не импровизировать. В сочинениях он отчетливо сформулировал свою позицию и развернуто выразил свои стойкие предубеждения. Например, он отвергал психоанализ и все, что с ним связано. Его было невозможно убедить почитать какие-нибудь работы Фрейда и его учеников, несмотря на то, что вклад Фрейда в антропологию базируется на материалах Фрэзера. Хотя он был поклонником и последователем Робертсона Смита, он так и не смог полностью оценить французской социологической школы Дюркгейма, развивавшей социальный взгляд Робертсона Смита на религию.

Фрэзер последовательно избегал споров и публичных дискуссий. Когда "Золотая Ветвь" была буквально "взята на абордаж" в рецензии Эндрю Лэнга, где тот высмеивал теории Фрэзера, называя их "овощной" или "Ковент-Гарденской" антропологической школой, Фрезер был так огорчен и раздосадован, что, как он сказал мне, был вынужден прервать работу на несколько месяцев. После этого случая Фрэзер никогда больше не читал критических статей и рецензий на свои книги.

Таким образом, Фрэзер - не преподаватель в узком смысле слова; он не был способен диалектически развернуть ясные аргументы и защитить их в споре. Мало что из его чисто теоретических положений может быть принято в том виде, в котором они выдвинуты. И все же Фрэзер был и остается одним из самых великих в мире учителей.

Около полувека полевая этнографическая работа находилась под властью идей Фрэзера. Таковы исследования Файзона и Хоуитта, а также Спенсера и Гиллена в Австралии, знаменитая Кембриджская экспедиция в Торресов пролив под руководством А. Хаддона в сотрудничестве с Риверсом, Селигманом и Майерсом, работа Жюно, Роскоу, Смита и Дэйла, Торди и Ратрея в Африке - вот только некоторые самые выдающиеся имена, - все эти исследования выполнены под духовным руководством Фрэзера.

Мы уже упомянули Зигмунда Фрейда, который, исследуя факты из области антропологии, черпал их у Фрэзера. С самого начала и до сих пор работы, выполненные Юбером и Моссом, Леви-Брюлем, Бугле и Ван Геннепом - представителями французской социологической школы, во главе которой стояла доминирующая личность Дюркгейма, были бы немыслимы без вдохновляющего влияния достижений Фрэзера. В Германии Вундт, Турнвальд, К. Т. Пройс и многие другие строили свои идеи на прочном фундаменте, заложенном Фрэзером. В Англии такие авторы, как Вестермарк и Кроули, Гильберт Меррей и Джейн Харрисон, Сидни Хартлэнд и Эндрю Лэнг, исходят из идей Фрэзера и сверяются по нему, даже если с ним не согласны. Блестящий и пробуждающий мысль исследователь Р. Р. Маррет из Оксфорда в своих трудах проецирует теории Фрэзера на материал более тонкий и более аналитически разработанный, но меньшей оригинальности и охвата. Продолжая традицию Фрэзера, Э. Джеймс (Е. О. James) своими превосходными недавними работами вносит вклад в понимание с помощью антропологического анализа сегодняшних проблем.

Фрэзер повлиял на таких людей, как Анатоль Франс, Бергсон, Арнольд Тойнби и О. Шпенглер. Больше, чем какой-нибудь другой автор, он открывал доступ к этнографическим данным и вдохновлял многих мыслителей-первопроходцев истории и психологии, философии и морали. Это становится видно, если перечислить темы, которыми антропология затронула или подтолкнула исследования в других областях: табу и тотемизм, магия и экзогамия, примитивные формы религии и развитие политических институтов. Со всеми этими темами впервые работал и наиболее адекватно их трактовал Фрэзер.

На личности этого великого шотландского ученого, его учении и его творчестве лежит отсвет парадокса, свойственного его работам. Даже преданный почитатель порой удивляется, столкнувшись с одним из наивных теоретических доводов "Золотой Ветви" или некоторых других его книг. Кажется, что его неспособность убеждать противоречит его мощи, способной вдохновить и обратить в свою веру.

Как мне представляется, объяснение парадокса Фрэзера лежит в специфическом сочетании достоинств и недостатков его мышления. Он не диалектик и даже, может быть, не мыслитель-аналитик. Но, с другой стороны, он наделен двумя великими достоинствами - это визионерская мощь художника создавать свой собственный мир и присущая подлинному ученому способность интуитивно отделять закономерное от случайного, основное от вторичного.

Из первого достоинства проистекает очарование стиля, умение обратить монотонные длинноты этнографических отчетов в драматическое повествование, создать зримые образы Далеких стран и экзотических культур - те из нас, кто по прочтении Фрэзера там побывали, лучше могут оценить это.

Его научная интуиция породила эмпирическую направленность его творчества. Это приводило к тому, что он перерывал этнографическую литературу - очень часто уже сформулировав какую-нибудь невразумительную теорию - И извлекал оттуда данные, которые нередко камня на камне Не оставляли от его собственных предположений, но открывали нам достоверные факты о магии или религии, родстве Или тотемизме в реальной перспективе и достоверном контексте этих явлений, развернутых перед нами столь живыми и дышащими человеческими желаниями, верованиями и интересами. Отсюда этот необычайный дар Фрэзера преображать сырой материал эрудиции в удивительную архитектуру фактов, в которой уже были заложены в зародыше многие теории, позже отлитые в слова другими. Большинство трудов классической эволюционной и сравнительной школы угнетает нас нескончаемыми перечислениям этнографических наблюдений. Преображенные Фрэзером, они оживают в "Золотой Ветви", делают "Тотемизм и экзогамию" интересной и полезной книгой, а "Фольклор в Ветхом Завете" превращают в настоящую антропологическую сагу.

Под властью своей фантазии Фрэзер жил в некоем очень реальном и, с его точки зрения, объективном мире. Он придавал своим теориям форму, вылепливая их из пластичного материала наблюдений, собранных по всему свету и им же самим переиначенных, так что его факты без всякого преувеличения подтверждают истинность его пусть и интуитивных взглядов. Этим объясняется постоянный интерес Фрэзера к полевым исследованиям и тот факт, что он редко - если вообще когда-нибудь - интересовался теориями. Он любил дополнения к живой картине собственного мира - драме человеческого существования. Но он не переносил никаких хирургических вмешательств в этот мир со стороны теоретической критики. Вот почему ирония Эндрю Лэнга была для Фрэзера не личным оскорблением, а святотатственным покушением на Вирбия, Осириса и Бальдура Красивого. Теорию инцеста Вестермарка Фрэзер весьма непочтительно заклеймил как "ублюдочную имитацию науки". Она раздражала его не потому, что противоречила ему, Фрэзеру, лично, а потому, что его любимые дикари, насколько он знал их, сочли бы столь беспомощное представление об инцесте бестолковым и непонятным. При всем своем несколько жеманном пренебрежении психоанализом, Фрэзер настаивал, что примитивному человеку свойственны промискуитет и инцест. С почти материнской заботой о дикарях он восхищался их развлечениями и удовольствиями, в то же время искренне сожалея об их греховности.

В реакции Фрэзера на критику и в его собственной критике или неприятии каких-то взглядов никогда не было ничего мелочного, злого, завистливого и переходящего на личности. Я не знал никого скромнее, почтительнее в своей любви к фактам и столь безразличного к хуле и похвалам. Из всех его качеств, наверное, именно эта подлинная преданность предмету своих научных и художественных интересов и полное небрежение личным успехом придали величия этому художнику, ваявшему теорию в живой среде примитивного человека. <...>

3. Критический анализ некоторых частных теорий

ИЗ ДОСТИЖЕНИЙ Фрэзера наиболее известна теория магии в ее отношении к религии и науке. Своим существованием магия, по Фрэзеру, обязана одному важнейшему представлению первобытного человека. Автор применяет — причем ошибочно — принцип ассоциации идей и переносит его на теорию естественных процессов. Два принципа магии состоят в том, что подобное производит подобное и что предметы, бывшие однажды в соприкосновении, продолжают влиять друг на друга на расстоянии. Фрэзер обозначает эти принципы как законы первобытного магического мировоззрения. "Хотя эти законы, разумеется, не сформулированы на словах и даже абстрактно не осознаны дикарем, подспудно он тем не менее верит, что они управляют ходом вещей в природе независимо от воли человека". Открыв их однажды, дикарь применяет эти законы и верит, что способен "по желанию манипулировать некоторыми природными силами".

В свете современных антропологических знаний эта теория магии, одновременно являющаяся еще и теорией первобытного мировоззрения, несостоятельна. Теперь мы знаем, что первобытному человеку были известны истинные, научные законы естественных процессов. Знаменательно, однако, что сам Фрэзер в конце "Золотой Ветви" формулирует следующий здравый принцип: "...Если в рубрику науки мы можем занести все те простые истины, извлеченные до наблюдения природы, запасом которых люди обладали все века", то наука должна была существовать от начала времен.

Это, действительно, противоречие, ведь вся вступительная часть "Золотой Ветви" основана на тезисе о принципиально магическом характере первобытного мировоззрения и поведения. И все же на всем протяжении изложения фактов Фрэзер подтверждает не свою несостоятельную теорию магии как ошибочного применения принципа ассоциации и даже не свою эволюционную трехстадиальную теорию, а вполне здравый и правильный взгляд, согласно которому наука, магия и религия всегда держали под контролем разные фазы поведения человека. Ведь они сосуществуют и вместе с тем различаются по сущности, форме и функции, как свидетельствуют приводимые Фрэзером факты. Реальная проблема здесь — определить, что они делают для человека и где лежат их психологические, социальные и прагматические основания. Пролистайте любое место "Золотой ветви" и проследите занятия по добыванию пищи у первобытных народов или у крестьян, будь это охота, рыболовство или земледелие. Вы увидите, что эти люди ведут себя рационально па основе их научного знания. Изучите австралийцев, американских индейцев или полинезийцев, и вы обнаружите, что их обычаи и принципы родства и вождества эффективны, то есть рациональны. Вы узнаете также, что к магии и религии обращаются только по случаю таких событий, как дождь или солнечная погода, удача охотника или везение рыбака, или же в таких жизненно важных ситуациях, когда человек может лишь молиться и пытаться умилостивить своих богов, но очень малого достигает своими знаниями и усилиями.

Можно было бы взять те же факты, собранные Фрэзером, и основные очертания принципа, который содержится в изложении этих фактов, и сформулировать теорию познания, магии и религии, в основе своей сообразную скорее интуитивной трактовке Фрэзером его материала, нежели его теоретическим взглядам, высказанным в явном виде. Мы могли бы заключить, что на всех стадиях развития всех концах света человек обладает знанием, обоснованным эмпирически и логически обработанным. Даже самые простые техники первобытного человека — добывание огня, изготовление орудий и жилища — предполагают знание материала, процесса придания ему формы и его использования. Эти знания рациональны, потому что они адекватны природе вещей. Первобытный австралиец знает свою среду, привычки животных, на которых он охотится, и растения, которые он собирает, ведь без таких знаний он бы умер от голода. В собирательстве, охоте, рыболовстве, изготовлении оружия и утвари он руководствуется своим знанием, заставляющим его рациональным образом согласовывать усилия участников группы. Знанием, на деле являющимся научным знанием и всегда главенствующим в отношениях человека со средой. Это прочная опора во всех его жизненных интересах. Без знания и без строгой приверженности знанию культура не смогла бы выжить. Оно составляет, таким образом, несущий стержень культуры с самого ее начала. В социальном плане экспертное знание и владение техникой лежит в основе лидерства и выдвижения индивида вперед. Человек, умеющий организовать группу и руководить ею на охоте, во время путешествия, переноса лагеря или дальней торговой экспедиции, — ее естественный лидер. Так что, насколько это нам уже известно, проблема самых ранних форм правления не может быть разрешена простой ссылкой на магию, религию или любое другое "суеверие". Оно должно принимать в расчет знания людей, прагматические интересы и их воплощение в коллективных действиях.

Магия как верование в то, что результат может быть достигнут при помощи заклинания и магического обряда, входит сюда как дополнительный фактор. Он всегда появляется в тех фазах человеческой деятельности, когда знание подводит человека. Так, первобытный человек не умеет манипулировать погодой. Опыт учит его, что сколько бы он ни наблюдал погодные явления и ни думал о них, собственными силами он не способен вызвать ни дождь, ни ясную погоду, ни ветер, жару или холод. Поэтому он управляется с ними посредством магии.

Первобытный человек владеет лишь элементарными пoзнаниями в области здоровья и болезней. Из прагматических соображений и чисто эмоционально он крайне противится появлению болезни. Человеческая психология и общественные отношения упорно склоняют человека к мистической теории болезни, согласно которой она происходит из злого умысла других людей. И во многих отношениях такая теория колдовского воздействия работает, потому что она переносит неизбежные и вне власти человека находящиеся судьбы в сферу манипуляций злого умысла. Больному и в примитивном, и в цивилизованном обществе хочется, чтобы что-нибудь делали с его болезнью. Он жаждет чуда, а убеждение, что дело рук злого колдуна может быть повернуто вспять более сильным дружественным ведовством, может даже помочь организму сопротивляться болезни уже самой верой в то, что против болезни предпринимается нечто действенное.

Магия, включая колдовство, обладает, таким образом, своими практическими и социальными аспектами, позволяющими объяснить устойчивость ее существования. С точки зрения психологии, магия во всех своих формах предполагает такое отношение к событиям, когда на их ход можно влиять заклинанием или обрядом, укрощая случайность и вновь призывая на помощь удачу. Форма обряда или заклинания стоит в точном соответствии с этой позитивной прагматической функцией. Это всегда провозглашение желаемой цели, разыгрываемое словом и действием. Теперь мы можем переформулировать теорию Фрэзера: психологическую основу магии составляет не ассоциация идей, по которой подобное порождает подобное и сохраняется связь вещей, а утверждение и провозглашение желаемых целей и результатов. С социальной точки зрения, магия как аналог лидерства, но в сфере духовной, помогает объединять группу дисциплиной и упорядочивать ее. В земледелии колдун становится лидером не столько из-за суеверного почтения, которое он вызывает, сколько потому что он гарантирует трудящимся, что, если они будут соблюдать его запреты и предписания, его волшебство добавит определенную часть сверхъестественных благ к практическим результатам их усилий. Военная магия, вдохновляя бойцов верой в победу, оттачивает их храбрость и прибавляет энтузиазма, облегчая лидеру руководство.

Различие магии и религии, вероятно, не столь глубоко коренится в принципиально разном отношении человека к миру, как в этом хотел убедить нас Фрэзер. Для него магия — это прямое использование человеком сил природы, религия же — снискание верующим милости у божеств. Однако различие между ними следует искать прежде всего в предмете: религия обращается к фундаментальным вопросам бытия человека, тогда как магия всегда вращается вокруг узких, конкретных задач и их деталей. Религия занимается смертью и бессмертием, поклонением силам природы в самом общем виде, согласовывая жизнь человека с властью Провидения. Провидение на первобытном уровне может появляться как система анемических видов — животных, растении и сил природы, самым глубинным образом затрагивающих существование человека, Или же Провидение может быть зафиксировано в пантеоне божеств природы. Или оно воспринимается как творящее начало, изначальный Отец всего сущего или верховное божество монотеистических религий.

В своей догматической структуре религия всегда оказывается системой верований, определяющих место человека и мире, происхождение человека и цель его существования. С прагматической точки зрения, религия необходима среднему индивиду для преодоления разрушительного для личности предчувствия смерти, несчастья или судьбы. Религия разрешает эти проблемы при помощи веры в бессмертие, мирное растворение человека во Вселенной или в соединение с божеством. С социальной точки зрения, поскольку религия составляет сердцевину культуры и главный источник этических ценностей, она оказывается тесно связана со всеми формами организации на более низком и более высоком уровнях. В пределах семьи мы обнаруживаем верования, относящиеся к поклонению предкам. Клан с его поклонениям тотемным основателям — человеческим или животным тоже работает как некая группа, имеющая, в частности, религиозное основание. Мы видим местные культи в деревнях, городах и муниципиях. Часто религия оказывается организующим центром государств и империй.

Таким образом, наука, магия и религия различаются в отношении предмета, типа соответствующих мыслительных процессов, социальной организации и прагматической функции. Каждая имеет свою отчетливо отличную от других форму. Наука воплощена в технологии, основана на наблюдении и содержится в теоретически сформулированных правилах, а на более поздних этапах — в системах знаний. Магия выступает как сочетание ритуала, действия и словесного заклинания. Она открывается человеку не через наблюдение и опыт, а в чудесах, основанных на мифологических представлениях. Религия принимает форму публичного или частного церемониала, молитвы, жертвоприношения и религиозных таинств.

Из всего этого следует, что понятие эволюции как превращения одного тина верований или деятельности в другой принципиально отличный тип здесь не подходит. Тут, как и во множестве других эволюционных проблем, мы должны предположить, что все фундаментальные принципы человеческого мышления, верований, обычаев и организации существовали уже с самого зарождения культуры. Магия, религия и наука должны рассматриваться как активно действующие силы в человеческом обществе, в организованных формах культа, поведения и психологии человека. И в этом мы следуем Фрэзеру, когда он утверждает, что простые истины, почерпнутые из наблюдения природы, всегда были известны человеку. Мы также следуем ему, когда он говорит, что "жить и порождать жизнь, есть пищу и производить на свет детей — вот самые главные желания человека прошлого, и они останутся самыми главными желаниями человека будущего, покуда стоит свет». Этими словами Фрэзер формулирует мысль, что культура человека основана прежде всего на его биологических потребностях.

Продолжая эту нить, мы можем добавить, что, удовлетворяя свои первичные биологические потребности при помощи культурного инструментария, человек тем самым накладывает на свое поведение новые детерминанты, то есть развивает свои потребности. Для начала он должен, руководствуясь знанием, организовать производство и использование своих орудий и артефактов, а также деятельность по добыванию пищи. А значит, необходимость в первобытной науке, то есть в стандартизованном, организованном и скормленном знании, должна была проявиться в самом начале культуры. Действиям человека нужна убежденность в успехе. Чем эта убежденность сильнее, тем эффективнее организация и усилия. А значит, магия как тип деятельности, удовлетворяющей эту потребность в стандартизованном оптимизме, принципиально важна для результативности поведения. И, наконец, когда у человека развивается потребность выстраивать системы знания и предвидения, он вынужден задать вопросы об Истоках человечества, его судьбах, о проблемах жизни, смерти и Вселенной. А значит, как прямой результат потребности человека организовывать знание и выстраивать его в системы появляется потребность в религии.

Из этого можно понять, как более глубокое проникновение в природу культурных явлений, процессов и инструментов ведет нас к новой формулировке проблем эволюции культуры, пусть и не отвергая самого принципа эволюции, и к новому подходу к понятиям стадии, пережитка и истока. Мы начинаем приближаться к определению этих понятий. Так, истоки науки, религии и магии нельзя усматривать в некой одной идее, коллективном веровании или каком либо конкретном суеверии, или даже в некотором специфическом деянии индивида или группы. Под истоками мы понимаем условия, изначальные и устойчиво сохраняющиеся, которые вызывают появление некоторого культурно установленного ответа; такие условия, которые в рамках научным образом устанавливаемого детерминизма определяют природу некоторого действия, приспособления, обычая или института. Первичные биологические потребности мы находим за такими организованными видами деятельности, как поиск или производство продуктов питания, организация спаривания и брака, постройка жилища, изготовление одежды, орудий первой необходимости и охотничьего оружия. Когда дело доходит до образования, экономики, права и управления, мы можем показать, как необходимость в этих формах организации и типах деятельности накладывается на первобытного человека, создавая условия для коллективного согласованного действия.

Таким образом, поиск истоков на деле оказывается анализом явлений культуры в их отношении, с одной стороны, к биологическим способностям человека, а с другой – к окружающей среде. Поскольку в самом общем виде человек решает эта проблему, развивая обширный и все более сложный инструментарий, который мы называем культурой, мы оказываемся перед другой проблемой, наличие которой сегодня признается чаще: можем ли мы, изучая культуру, его открыть общие научные законы культурного процессов, его результатов и их взаимосвязи. Ведь если культура, то есть организованное, опосредованное инструментарием и целенаправленное поведение, диктует свой собственный детерминизм поведению, мы можем создать науку о культуре, установить законы культуры и, ни коим образом не отвергая эволюционные и компаративные исследования, связать их результаты с нашей задачей понимания культуры в целом.

Было бы хорошо проиллюстрировать это изменение в подходе к понятию истоков какими-нибудь примерами, взятыми из изложения теории Фрэзера, и сравнить с тем, как их трактует сам Фрэзер. Это тем более интересно, что такие эволюционисты, как Тайлор, Морган, Макленнан или Вестермарк, редко давали определение понятию истоков. Сравнивая между собой теории истоков, мы бы обнаружили огромное разнообразие теоретических следствий, вытекающих из каждой из них, и такое же разнообразие способов установления истоков. Под истоками обычно понимают нечто, что случилось, когда обезьяна боролась за то, чтобы стать человеком. Для нас же истоки брака и примискуитета означают, что самый ранний человек-обезьяна не имел регламентации полового поведения и в его отношениях с другими особями, приводивших к продолжению рода, царила полная анархия. Когда Вестермарк утверждает, что брак появился в изначально моногамной форме, он пытается доказать это положение, ссылаясь на высших человекообразных обезьян, указывая, что они так же, как и самые примитивные дикари живут парами. Происхождение собственности из первобытного коммунизма и истоки религии в анимизме и тотемизме обычно находят на том не вполне убедительном основании, что в первобытных условиях человек жил в таком общественном устройстве, где царили коммунизм, анимизм и высшая власть табу. Одна из излюбленных уловок в установлении истоков состоит в более или менее голословном предположении, что то или иное племя или тип представляют собой образцовый пережиток первобытности самого раннего человека. Жители центральной , обитатели Огненной Земли и ведды были описаны как "стоящие на низшем уровне первобытной культуры". Особенно же в этом отношении повезло племенам пигмеев, разбросанным по Африке, Юго-Восточной Азии и Индонезии, из-за их небольшого роста и ярко выраженных отличий от других племен.

Как становится понятно, все эти предложения отражают скорее плодовитое воображение этнолога, нежели серьезные доводы и доказательства. Ведь кандидатами на роль первобытных могут быть названы все выжившие до сих пор племена, ремесла и умения которых приблизительно соответствуют стадии палеолита. Те аспекты такой культуры которые можно приписать ее примитивной простоте, получают право считаться законными атрибутами первобытности. Но вся эта процедура — взять какой-то один отличительный признак той или иной культуры и постулировать, что он дает нам ключ ко всем загадкам и открывает истоки, — противоречит элементарным принципам индуктивного мышления.

Давайте вернемся к Фрэзеру и к его взглядам на истоки брака, семьи и родства. Эта проблема в полном объеме рассмотрена в "Тотемизме и экзогамии", где автор откровенно принимает классическое предположение о том, что истоки брака следует искать в полном половом промискуитете и кровосмесительных отношениях с родителями. Этот взгляд ныне не находит поддержки ни у одного авторитетного антрополога. В этом отношении позиция Фрэзера - настоящий "пережиток". Проблема идеи о первобытном промискуитете состоит в ошибочном понимании института семьи, заключенном в этой гипотезе. Пока мы думаем только о половом аспекте семейной жизни, почему бы и не поддержать предположение о том, что на заре культуры на "половой коммунизм" не существовало ограничений или они были лишь частичными. Однако брак не сводится к случайным или постоянным половым сношениям. Брак есть договор, предполагающий для двух людей совместную жизнь под одной крышей, сотрудничество в домашнем хозяйстве и и управлении собственностью, но прежде всего означающий производство на свет законных детей, забота о которых, их обучение и обеспечение всем необходимым для жизни входят в обязанности родителей. Никто из поддерживавших гипотезу промискуитета ни разу даже не попытался набросать воображаемую картину "детского коммунизма", то есть отсутствия исключительных отношении родителей с ребенком. Такая попытка закончилась бы неудачей. Нигде не может быть обнаружено "пережитков" такого коммунизма. Несколько раз Риверс указывал, что мы, возможно, могли бы представить себе обобществлен не выкармливания младенцев. Но такие предположения остаются игрой воображения и не подтверждаются данными наблюдений.

Аккуратное и тщательное, опирающееся на сравнительный материал рассмотрение существа супружеских отношений показывает, что сущность брака заключается в привилегии произвести на свет законных детей, предоставляемой обществом жениху и невесте при помощи договора брака. В первобытных условиях и повсюду, где отдельное домохозяйство представляет собой независимую хозяйственную единицу, такая привилегия имеет высокую ценность. Обратной стороной этой привилегии является обязанности по уходу за детьми, воспитанию, образованию и снабжению их всем необходимым. Таким образом, мы можем утверждать, что брак как законный договор есть лишь составная часть более широкого и фундаментального института семьи. Мы можем определить брак как публичный, законный, определенный традицией союз, заключаемый в форме договора и придающий законный статус детям и дополнительный статус участникам пары.

Тут мы можем проследить прямую связь с процитированным выше принципом Фрэзера. Человек первобытный, как и человек цивилизованный, нуждается в партнере и испытывает потребность в продолжении рода. Эти потребности сведены в единое целое и опосредованы институтом брака. Таково определение брака и семьи, и вот ответ на вопрос о том, каковы истоки брака и семьи. С самого зарождения культуры семья была институтом, в рамках которого удовлетворялись самые фундаментальные потребности людей. Будучи институтом, основанным прежде всего па потребности продолжения рода, семья прямо связана еще и с производством, распределением и потреблением пищи. В этом же институте обеспечивается преемственность культуры, передача традиции от старших поколений к младшим. В семье воплощены обычай, порядок и власть. Эволюция человечества, его искусств и ремесел, различных аспектов более сложных институтов могут изучаться с учетом таких проблем, как возникновение родства из семейных уз, развитие института клана и интеграция индивидуальных домохозяйств в локальную группу.

Это подводит нас к одному более интересному моменту в теоретических построениях Фрэзера. Соглашаясь с предположением о неуправляемых половых отношениях на самых ранних стадиях развития человечества, он вынужден дать объяснение появлению экзогамии, то есть драконовских по своей строгости правил, запрещающих спаривание родственников. Кстати говоря, Фрэзер не проводит четкого различия между запретом инцеста и правилами экзогамии. В этом он следует теории Моргана, которая поставила бы экзогамию прежде запрета инцеста, как она помещает клан перед семьей.

Как бы там ни было, здесь Фрэзер развивает одну из своих наименее приемлемых теорий. Будучи убежденным в том, что на протяжении долгого времени люди находили себе пару и свободно совокуплялись, руководствуясь только своими желаниями, он должен предположить наличие такой эволюционной фазы или момента, когда случилось нечто такое, что заставило их понять, что следует препятствовать союзам определенного типа. Чтобы объяснить это, он делает два предположения. Первое из них — о том, что так или иначе мудрые люди некоего первобытного племени пришли к заключению, что инцест и промискуитет вредны. Фрэзер отбрасывает возможность того, что первобытные люди могли представлять себе какие-то действительно вредоносные плоды инцеста. Ему известно, что с биологической точки зрения едва ли можно доказать, что инцест вреден. Следовательно, требуется найти что-то новое. Тогда он предполагает, что существовало суеверие, согласно которому инцест вредил плодородию природы. И это верование было закреплено в племенном законе. "Эта схема приобрела свои очертания в сознании людей, которые по своей сообразительности и практической сметке, несомненно, возвышались над посредственностью и которые своим влиянием и своей властью убедили товарищей воплотить ее в жизнь". Следовательно, здесь мы должны допустить, во-первых, что существовало состояние первобытного промискуитета, во-вторых, что отвращение к инцесту возникло на основе суеверия, в-третьих, что исключительно сложная система половин в дуальной организации (moieties), кланов и брачных классов была придумана для укрощения суеверного страха, а в-четвертых, что это было опосредовано деянием неких первобытных законодателей. В свете современных антропологических принципов едва ли нужно опровергать эту теорию. Мы знаем, что насильственные и революционные по своему содержанию законодательные установления характерны как раз для нашего времени, но не встречаются у примитивных народов. И еще остается установить, бывает ли так, что подобные революционные законодательные акты, случившись однажды где-то, затем распространяются путем диффузии, или же они случаются в разных местах и всякий раз в нужный момент.

Здесь полный социальный анализ брака, родительства и родства опять же приводит нас к гораздо менее эффектному, но гораздо более простому решению, основанному на понимании человеческой психологии, функции брака и отношений родителей и детей. Инцест - и в этом мы откровенно следуем за Фрейдом — определенно является соблазном внутри семьи. Тем не менее, если бы было позволено практиковать инцест открыто и законно, он превратился бы в разрушительную силу для уз семьи и брака и в психологическом, и в социальном плане. В плане психологии, инцест включал бы в этап созревания радикальное изменение чувств родителей к детям, а также отношений между братьями и сестрами.

Половые отношения с сопутствующими им ухаживаниями, ревностью и соревновательностью несовместимы с почтительностью и подчинением, характерным для отношения детей к родителям. Несовместимы они и с покровительственным, спокойным и товарищеским отношением братьев и сестер. В плане социальном, половые отношения с присущим им соперничеством и ревностью вызывали бы беспорядок. Следовательно, фундаментальной потребностью социальной структуры, равно первобытной и цивилизованной, оказывается устранение сексуальных мотивов внутри семьи, расширенной семейной группы, группы родственников или клана. Здесь мы еще раз обнаруживаем истоки правовой нормы и фундаментального аспекта института брака и семьи в реально существующей потребности. Законодательное запрещение инцеста и спаривания между родственниками необходимо потому, что половые отношения несовместимы с тесными связями организованного сотрудничества родителей и детей, братьев и сестер и даже родственников и членов клана.

Мы могли бы продолжить наш анализ ряда деталей эволюционных интерпретаций Фрэзера, которые наиболее последовательно выражены в четвертом томе его "Тотемизма и экзогамии". Там Фрэзер выносит на обсуждение теории, касающиеся, например, истоков перехода от счета родства по женской линии к счету родства по женской линии к счету по мужской. Там же он предлагает искать происхождение земледелия в магических церемониях проращивания зерна. Он усматривает вероятные истоки искусства в определенных магических практиках.

Во всех этих теориях мы обнаруживаем расхождение с трактовкой материала, содержащейся в конструктивных томах этой работы, где Фрэзер представлял нам целостную и хорошо вписанную в контекст культуры картину тотемических систем, вдруг сложившуюся воедино в его голове, озаренной вспышкой интуиции. Антропологу хорошо известны также и три теории Фрэзера происхождения тотемизма. Этот материал и то, как Фрэзер его интерпретирует, ясно и окончательно подтверждают, что истоки тотемизма должны выводиться из природы и функции соответствующего верования, практики и института. Тотемизм — это очень конкретный, простой и прагматически направленный способ установить связь между человеком и природой. В своих наиболее развитых формах — их можно обнаружить в центральной Австралии и в некоторых районах Африки — тотемизм реально является особой магической разновидностью контроля животных и растительных видов, обладающих первостепенной важностью для человека. В своих прагматически значимых формах, то есть в ритуальном управлении плодородием в природе, тотемизм, вероятно, очень близок к магии. Вторая теория Фрэзера, возводящая истоки тотемизма к обрядам плодородия и размножения тотема, несомненно, наиболее близка нашему теперешнему пониманию фактов. Ибо в этой теории Фрэзер ищет исток тотемизма в его наиболее важной функции.<...>

Бронислав Малиновский. Научная теория культуры. Москва, ОГИ, 1999. С. 165-171, 178-190.

 

© "Упельсинкина страница" - www.upelsinka.com
Пользовательского поиска

Наши проекты:

Скандинавские древности

Современное религиоведение

Реклама:

Книги по теме:

Букинист

Другие издания:

OZON.ru

Реклама: