Упельсинкина страница
Религии

Истоки митраизма

(по кн. Франца Кюмона "Мистерии Митры")

В ту неведомую эпоху, когда предки персов еще составляли одно целое с предками индусов, они уже поклонялись Митре. Гимны Вед точно так же прославляют его имя, как и гимны Авесты, и, несмотря на все различие двух теологических систем, отраженных в этих книгах, ведийский Митра и иранский Митра сохраняют в них так много общих черт, что никто не усомнился бы в общности их происхождения. И та и другая религия видят в нем божество света, почитаемое наряду с небом, которое, с одной стороны, носит имя Варуны, с другой - Ахуры; в нравственном плане обе они признают его хранителем истины и согласия, антагонистом лжи и заблуждения. Однако священная поэзия Индии сохранила о нем лишь полустертое воспоминание. Ему непосредственно посвящен лишь один довольно невыразительный отрывок. По большей части его имя возникает случайно, в сравнениях, которые выступают свидетельством его былого величия. Тем не менее, хотя его облик  в санскритской литературе не столь ярко очерчен, как в зендских писаниях, эта расплывчатость черт не способна скрыть изначальной целостности его образа.

Согласно одной  из последних теорий, этот бог, которого не знают европейские народы, даже не принадлежал к древнему пантеону ариев. Пара Митра-Варуна и пять других Адитьев, воспетые Ведами, так же, как и Митра-Ахура и Амеша Спенты, которые, согласно авестийским верованиям, окружают Творца, представляли собой не что иное, как солнце, луну и планеты, культ которых был заимствован индоиранцами "у соседнего народа, превосходившего их в своих похнаниях о звездном небе", - то есть, по всей видимости, у аккадцев или семитских народов, населявших Вавилонию. Но эту смелую гипотезу, вероятно, опровергает одно значительное открытие. Клинописные документы из Каппадокии показывают, что индоиранские боги Митра, Варуна, Индра и Насатья к XIV веку до н.э. уже почитались соседним с хеттами народом, митанийцами, обосновавшимися, несомненно, на севере Месопотамии. Итак, мы видим, что арии, с момента их первого появления на сцене истории, уже поклонялись Митре, и можем утверждать, что захватившие Иран племена неизменно продолжали отправлять этот культ с начала своего политического усиления и вплоть до обращения в ислам.

В Авесте Митра предстает божеством небесного света. Он появляется перед восходом солнца на скалистых вершинах гор; в течение дня он пересекает пространство небесного свода на своей колеснице, запряженной четверкой белых коней, и, когда наступает ночь, он все еще озаряет поверхность земли мерцающим отблеском, - "вечно бодрствующий, вечно бдительный". Он - ни солнце, ни луна, ни звезды, но своими "тысячью ушей и десятью тысячами глаз" он следит за всем в мире. Митра все слышит, все видит, он всеведущ и неподвластен обману. В моральном отношении благодаря естественной трансформации он сделался божеством истины и верности, которого призывают во время клятвы и который скрепляет договор и наказывает нарушивших свое слово.

Свет, разгоняющий тьму, возвращает на землю радость и жизнь; сопровождающее его тепло оплодотворяет природу. Митра - "хозяин широких пастбищ", которые он делает плодородными. "Он дарует приумножение, он дарует изобилие, он дарует стада, он дарует потомство и жизнь". Он разливает воды и заставляет произрасти растения; тому, кто почитает его, он приносит телесное здоровье, полноту богатства и одаренное благом потомство. Ведь он не только податель материальных благ, но и душевных достоинств. Он благодетельный друг, вместе с процветанием дарующий душевный покой, мудрость и славу и утверждающий согласие между своими адептами. Дэвы, населяющие тьму, наряду с бесплодием и страданиями распространяют по земле все пороки и все нечистое. Митра, "бодрствующий неусыпно, защищает творение Мазды" от их происков. Он без устали сражается с духами зла, и дурные люди, которые им служат, на себе испытывают страшные последствия его гнева. С высот своей небесной обители он зорко следит за своими противниками; обладающий всем оружием, он обрушивается на них, рассеивает их и побивает. Он опустошает и разоряет дома порочных людей, он уничтожает племена и народы, ему враждебные. Напротив, для тех, кто ему верен, он является могучим союзником в их военных предприятиях. Удары их врагов "не достигают цели, поскольку разгневанный Митра отражает их", и обеспечивает победу тем, кто, "свято приявшие наставление во Благе, благоговейно почитают его и совершают ему жертвенные возлияния".

Этот образ бога, покровительствующего войскам, который начинает преобладать в Митре с эпохи Ахменидов, сложился, скорее всего, в те смутные времена, когда иранские племена еще воевали между собой; но он является лишь развитием более древнего представления о борьбе между днем и ночью. В целом представленный в Авесте образ древнеарийского божества, как мы уже говорили, близко напоминает то изображение, которое в менее определенных чертах рисуют нам Веды; и, следовательно, маздеизм никак не изменил свою первоначальную основу.

Тем не менее если зендские гимны еще позволяют проследить истинную природу этого древнего светоносного божества, то система зороастризма в процессе усвоения его культа заметно снизила его значение. Для того чтобы быть включенным в авестийский пантеон, он должен был подчиниться его законам. Теология подняла Ахура Мазду на вершину небесной иерархии, и с той поры не могла более признавать никого ему равным. Митра не вошел даже в число шести Амеша Спента, помогающих управлять вселенной. Вместе с большинством древних природных божеств он был причислен к сонму низших божеств - язатов, сотворенных Маздой. Митра был поставлен в связь с некоторыми обожествленными персонифицированными силами, которым персы привыкли поклоняться. В качестве защитника воинов он получил себе в сподвижники Веретрагну, олицетворяющего Победу; как хранитель истины оказался связан с благочестивым Сраошей, Послушанием божественному закону, с Рашну, Справедливостью, и с Арштат, персонификацией Чести и Правдивости. Как божество, ведающее благосостоянием, он призывается вместе с Аши-Ванухи, Богатством, и с Паренди, Изобилием. Сопровождаемый Сраошей и Рашну, он защищает душу праведного от демонов, которые стремятся низвергнуть ее в преисподнюю, и вершит суд, чтобы позволить ей перейти опасный мост Чинват и подняться на небеса. Это верование иранцев породило представление об осуществляемом Митрой искуплении, которое мы обнаружим впоследствии в развитой форме на Западе.

В то же время его культ подчиняется строгому церемониалу, соответствующему маздеистскому богослужению. Ему следует приносить в жертву "мелкий скот, и крупный скот, и пернатых". Этим жертвоприношениям должны предшествовать или они должны сопровождаться обычными возлияниями сока Хаомы и произнесением ритуальных молитв с пучком прутьев (барсман) в руке. Но прежде чем получить позволение приблизиться к жертвеннику, верующий должен очистить себя многократным омовением и бичеваниями. Эти строгие предписания напоминают обряд освящения и телесные испытания, которым подвергались участники римских мистерий перед посвящением.

Таким образом, Митра был введен в теологическую систему зороастризма, ему было определено соответствующее место в божественной иерархии, с ним стали связывать спутников, отличающихся наибольшей ортодоксальностью, и в его честь отправляя культ, аналогичный культам других божеств. Но его сильная индивидуальность с большим трудом подчинялась налагаемым на нее узким ограничениям, и в священном тексте мы находим черты более древнего представления, согласно которому он занимал в иранском пантеоне гораздо более высокое положение. К нему часто взывают наряду с Ахурой в одном и том же молении: оба бога образуют пару, поскольку небесный свет и светлое небо неразделимы по своей природе. В другом месте, когда говорится, что Ахура создал Митру, как и все на свете, то упоминается, что он создал его столь же великим, каковым был сам. Митра, разумеется, - язата, но он самый сильный, самый прославленный из язатов. "Ахура-Мазда поставил его хранить весь движимый мир и неусыпно его оберегать". Именно с помощью этог всегда победоносного воина Высшая Сущность уничтожает демонов и заставляет трепетать даже самого Духа зла Ахримана.

Сопоставим эти тексты со знаменитым отрывком из Плутарха, где он излагает дуалистическую доктрину персов: Ормазд пребывает в вечном свете "столь же высоко над солнцем, насколько солнце удалено от земли", Ахриман царит в ночи нижнего мира, а Митра занимает между ними промежуточную позицию. В начале "Бундахиш" представлено абсолютно идентичное учение, только вместо Митры между Ормуздом и Ахриманом помещен Ветер (Вайю). Несоответствие лишь терминологическое, поскольку, согласно представлениям иранцев, ветер неразрывно связан со светом и, как считается, поддерживает последний. так, верховное божество восседает на небе под звездами, где царит вечный покой; под ним находится деятельный бог, его посланник, возглавляющий небесные воинства в их постоянной борьбе с Духом тьмы, который из глубин преисподней посылает на землю своих дэвов, - таково религиозное учение, гораздо более простое, чем учение зороастризма, каковое, по-видимому, и было в целом распространено среди подданных Ахеменидов.

То, что за Митрой в религии древних персов признавалась выдающаяся роль, подтверждается массой свидетельств. В надписях Артаксерксов рядом с призывами к Ахура Мазде содержатся и призывы к Митре, которые сопровождают обращения лишь к еще одной богине - Анахите. Великие Цари, безусловно, особо почитали его и считали своим личным покровителем. Именно его они призывали свидетелем своему слову, именно к нему обращались в момент вступления в битву. Несомненно, его считали приносящим победу правителям: признавалось, что он низводит на них тот мистический свет, - Хварно, - который, по маздеистским поверьям, является достоянием царей, освещает их власть и служит залогом постоянного успеха.

Знать следовала примеру государя. Значительное число теонимов, составленных с использованием имени Митры, которые носила знать с глубокой древности, служит подтверждением тому, что в данной среде этот бог был объектом всеобщего поклонения.

Митра занимал важное место в официальном культе. В календаре ему был посвящен седьмой месяц и, разумеется, также шестнадцатый день каждого месяца. Во время посвященного ему празднества, если верить Ктесию, царь имел привилегию совершать в его честь обильные жертвенные возлияния и исполнять священные танцы. Безусловно, этот праздник считался благоприятным для торжественного жертвоприношения и пышных церемоний. Митраканы были знамениты по всей внутренней Азии и, став впоследствии праздником Михраган, вплоть до нынешних времен должны были справляться в мусульманской Персии в начале зимы. Слава Митры простиралась до самых берегов Эгейского моря: это единственный иранский бог, имя которого пользовалось известностью в Древней Греции, - этот факт сам по себе мог бы служить свидетельством тому, насколько сильно он почитался народами огромной соседствующей с ней империи.

Религиозный культ, отправляемый монархом и всей аристократией, помогавшей ему править огромной территорией его владений, не мог остаться в границах лишь нескольких провинций его государства. Нам известно, что Артаксеркс Ох возводил статуи богини Анахиты в различных столицах, - как в Вавилоне, Дамаске и Сардах, так и в Сузах, в Экбатанах и в Персеполе. В особенности Вавилон, где помещалась зимняя резиденция государей, населяло многочисленное официальное духовенство - "маги", имевшие превосходство над местными жрецами. Официально предоставленные им прерогативы не были направлены на то, чтобы предохранить их от влияния сильной жреческой касты, существовавшей рядом с ними. Изощренная и систематическая теология халдеев наложилась на ранний маздеизм, который представлял собой, скорее, совокупность традиционных представлений, нежели свод хорошо разработанных учений. Мифологии обеих религий постепенно оказались сближены, их божества отождествлены, и семитская астролатрия - извращенный плод давнишних научных наблюдений - возобладала над натуралистическими представлениями иранцев. Ахура Мазда был сопоставлен с Белом, царящим на небесах, Анахита ассимилировалась с Иштар, правящей на планете Венера, а Митра сделался Солнцем, богом Шамашем. Последний, как и Митра в Персии, являлся в Вавилонии богом справедливости, так же, как и Митра, появлялся на востоке, на вершинах гор, и совершал ежедневно свой путь на сияющей колеснице, так же, как и тот, наконец, приносил победу воинам и считался защитником царей. Трансформации, которые персидские верования претерпели под влиянием семитских учений, были столь глубокими, что уже много столетий спустя, в Риме, подлинной родиной Митры признавали нередко берега Евфрата. Согласно Птолемею, этот могучий солнечный бог почитался во всей областях, простиравшихся от Инда до Ассирии.

Вавилон был лишь этапом на пути распространения маздеизма. Еще в глубокой древности маги через Месопотамию достигли сердца Малой Азии. Уже при первых царях династии Ахеменидов они, по-видимому, массово расселились в Армении, местная религия которой постепенно оказалась вытеснена вводимым ими вероучением, и в Каппадокии, где возжигаемые ими огни еще пылали во множестве во времена Страбона. В весьма отдаленную эпоху они продвинулись до самого Понта, до Галатии и Фригии. Даже в Лидии при Антонинах их потомки распевали еще гимны на варварском языке в святилище, строительство которого приписывалось Киру. Эти общины, по крайней мере в Каппадокии, сохранились, должно быть, и после победы христианства и просуществовали до V в. н.э., бережно передавая из поколения в поколение свои обычаи, нравы и культ.

Примечательно то, что этих колонистов называли "магузеями" - что является точной греческой транскрипцией семитского названия с окончанием во множественном числе. Их литературным языком и, возможно, языком богослужения был не персидский, но арамейский, который уже при Ахеменидах сделался языком дипломатических и торговых отношений во всех странах к западу от Тигра. Ничто не может послужить лучшим свидетельством тому, насколько глубоким оказалось влияние "халдеев" на этот анатолийский маздеизм.

Казалось бы, падение империи Дария должно было пагубно сказаться на этих рассеянных в далеких краях колониях, которые отныне оказались оторванными от своей родины. В действительности случилось, скорее, обратное - маги нашли в диадохах столь же заботливых покровителей, каковыми были для них Великий царь и его приближенные. После распада империи Александра можно видеть, как в Понте, в Каппадокии, в Армении и в Коммагене устанавливаются династии, с охотой возводившие свои генеалогии к Ахеменидам. Независимо от того, действительно ли эти семейства являлись иранскими или нет, - их предполагаемое происхождение обязывало их почитать богов своих мнимых предков. В противоположность греческим правителям Пергама или Антиохии, они воспроизводили древние традиции как в религиозной, так и в политической сфере и облекали себя своего рода аристократическим достоинством, чтобы во всем походить на давних властителей Азии. Местная аристократия, управлявшая страной, также принадлежала или претендовала на принадлежность к древнему народу завоевателей. Главы кланов, по крайней мере в пределах Армении сохранявшие в процессе всех преобразований и перемен вплоть до Юстиниана наследственный титул "сатрапов", спесиво соблюдали и старинную веру своих пращуров, не выказывая никакой враждебности к иным религиозным культам, отправляемым в их государстве, эти правители и сановники из их окружения оказывали тем не менее особое покровительство храмам маздеистских божеств. Они все еще отдавали дань поклонения Оромазду (Ахура Мазде), Оманосу (Воху Мане), Артагнесу (Веретрагне), Анаит (Анахите) и другим богам. Особенной их благосклонностью пользовался Митра; монархи питали к нему в некотором смысле личное расположение, о чем свидетельствует имя Митридат, часто встречающееся во всех династиях. Очевидно, Митра оставался для них, как и для Артаксерксов и Дариев богом, дарующим победу государю, выражающим и поддерживающим законную власть. Это почтительное отношение к обрядовой практике персов, унаследованное от легендарных предков, идея благочестия, как опоры трона и условия всякого успеха, ясно прослеживается в высокопарной надписи, высеченной на монументальном надгробии, которое Антиох I Эпифан из Коммагены (69-34 гг. до н.э.) повелел воздвигнуть себе на отроге Тавра, откуда открывается перспектива долины Евфрата. Барельеф изображает правителя в торжественном облачении с высокой тиарой на голове, держащим в левой руке скипетр и пожимающим правую руку Митры; чело его украшает нимб с лучами в напоминание о союзе, который он заключил с этим богом. Правитель Коммагены, со стороны матери являвшийся потомком Селевкидов из Сирии и возводивший свой род по отцу к Дарию, сыну Гитаспа, сливает воедино память о своем двойном происхождении и ставит в один ряд персидских и эллинских божеств и обряды точно так же, как в его роду имя Антиох перемежалось с именем Митридат.

Подобным же образом в соседних областях правители и иранское духовенство в разной степени подверглись влиянию греческой цивилизации. При Ахеменидах любой народ, проживавший между Понтон Эвксинским и Тавром, благодаря терпимости центральной власти имел возможность сохранять свои местные культы, равно как и свой язык и свои собственные обычаи Но во время великой смуты, вызванной крушением персидской империи, все политические и религиозные барьеры исчезли, разнородные расы внезапно вынуждены были войти друг с другом в соприкосновение, и в результате внутренняя Азия прошла через этап синкретизма, аналогичный тому, который мы можем более ясно наблюдать в Римской империи. Сближение всех теологий Востока и всех греческих философских систем породило самые неожиданные сочетания, и соперничество между этими разнообразными учениями сделалось чрезвычайно активным. Многие из магов, расселившихся по территории от Армении до Фригии и Лидии, разумеется, отбросили в то время всякую былую сдержанность, занялись оживленной пропагандой, и так же, как и евреям в ту эпоху, им удалось объединить вокруг себя некоторое количество прозелитов. Позднее, преследуемые христианскими императорами, они, так же, как и знатоки Талмуда, были вынуждены возвратиться к своей былой односторонности, замыкаясь во все более неприступном ригоризме.

Безусловно, именно в период нравственного и религиозного брожения, вызванного македонскими завоеваниями, митраизм обрел более или менее определенную форму. К времени своего распространения в Римской империи он уже вполне сформировался. Его догматическая система, равно как и традиции богослужения, должны были иметь уже вполне устоявшийся вид с самого начала его проникновения сюда. К сожалению, мы не можем точно установить, в каком регионе и в какой момент маздеизм приобрел те черты, которые отличают его в Италии. Наше полное неведение относительно религиозных движений, потрясавших Восток в эпоху Александра, почти полное отсутствие прямых свидетельств по истории иранских сект на протяжении первых трех столетий до нашей эры служит основным препятствием к получению верного представления о развитии парсизма. Мы можем лишь попробовать выделить основные факторы, вызвавшие трансформацию культа малоазийских магов, и попытаться показать, как различные влияния в разных регионах по-своему изменяли его характер.

В Армении маздеизм слился с местными национальными верованиями и с некоторыми семитскими элементами, пришедшими из Сирии. Митра оставался одним из главных божеств в этой синкретической теологии, сложившейся под таким тройным влиянием. Как и на Западе, одни видели в нем божество огня, другие идентифицировали его с Солнцем, и с его именем связывались иноземные легенды. Рассказывали, что он родился от инцестуальной связи Ахура Мазды со своей собственной матерью или даже что его породила на свет простая смертная женщина. Мы не возьмемся настаивать на этих отдельных мифологемах, так же, как и на иных, аналогичных им. Особая смесь никак не связанных между собою доктрин, каковую представляет собой религия армян, по всей видимости, не имеет никакого отношения к митраизму, кроме частичной общности их происхождения.

В остальной части Малой Азии изменения, произошедшие в маздеизме, были гораздо менее глубокими, чем в Армении. Никогда не переставала ощущаться вражда между местными культами и той религией, адептам которой было угодно возводить себя к иранским корням. То частое учение, носителями которого являлись огнепоклонники, вряд ли могло быть совмещено с оргиями, справляемыми в честь возлюбленного Кибелы. Тем не менее в течение долгих столетий, которые маги-пришельцы прожили в мире среди автохтонных племен, некоторое сближение религиозных учений двух народов разумеется, должно было произойти. В Понте Митра изображается  на коне, как Мен, лунный бог, почитавшийся на всем полуострове. В другом месте его облекают в анаксириды (anaxyrides - брюки) с широким вырезом, напоминающие об увечье Аттиса. В Лидии пара Митра-Анахита превратилась в Сабазия-Анаит. Других местных богов удобно было отождествить с могучим язатом. По-видимому, жрецы этих малокультурных краев были вынуждены приводить свои народные божества в соответствие с теми богами, которым поклонялись правители и знать; но мы слишком мало знаем о религиях тех областей, чтобы иметь возможность установить, что дали они парсизму и что от него заимствовали. Поэтому мы лишь констатируем факт взаимного их влияния, не берясь измерить его глубины. Это влияние, сколь поверхностным ни желали бы его представить, несомненно, подготовило почву для того тесного союза между мистериями Митры и Великой Матери богов, который должен был впоследствии осуществиться на Западе. <...>

Когда в результате походов Александра греческая цивилизация распространилась на всю внутреннюю Азию, она вплоть до отдаленных уголков Бактрии заставила маздеизм считаться с собою. Тем не менее иранизм, - если мы можем употребить такой термин, - никогда не сдавал позиций перед лицом эллинизма. Сам Иран довольно скоро вновь обрел как политическую независимость, так и свою моральную автономию. В целом, эта сила сопротивления со стороны персидских традиций, противодействующая всякой ассимиляции, в других местах  легко достигаемой, является одной из выдающихся черт в истории взаимоотношений Греции с Востоком. Малоазийские маги тем не менее оказались значительно ближе к очагам западной культуры, чей отблеск затронул их весьма ощутимо. Их культы, устоявшие против того, чтобы быть поглощенными религией иноземных завоевателей, вошли в контаминацию с ней. Для того, чтобы согласовать варварские верования с эллинистическими идеями, прибегли к испытанному методу отождествлений. Была сделана попытка перенести обитателей Олимпа на маздеистские небеса: Ахура Махда, в качестве Высшего Божества, был отождествлен с Зевсом; победоносный герой Веретрагна - с Гераклом; Анахита, которой посвящался бык, - слилась с Артемидой Таврической; пошли даже на то, чтобы сделать маздеистские храмы местом действия мифа об Оресте. Митра, уже признанный в Вавилоне равным Шамашу, естественным образом был сближен с Гелиосом; но он никогда не занимал рядом с ним подчиненного положения, и его персидское имя в богослужении никогда не заменялось греческие, как имена других божеств, которым поклонялись в мистериях.

Эта попытка установить синонимию между именами, на самом деле никак не связанными друг с другом, не осталась на уровне простого жонглирования мифологическими системами. Ее важным следствием стало то, что неотчетливые персонификации, сложившиеся в воображении Востока, заимствовали и обрели те же конкретные формы, в которые греческие мастера облекали своих олимпийских богов. Возможно, прежде их никогда не представляли антропоморфно, либо, если даже существовали какие-либо их изображения, то наподобие ассирийских идолов они были причудливы и грубы. Пленительная форма эллинистического идеала, в которой  воплотились маздеистские герои, неизбежно изменила их внутреннюю природу, - в них был смягчен экзотический элемент, и они сделались более приемлемыми для западного мира. таим образом, одно из обязательных условий успеха иноземной религии в римском мире было достигнуто именно тогда, когда около II в. до н.э. скульптор пергамской школы изваял патетическую группу, изображавшую тавроктонного Митру, за которым отныне закрепилось по общему обычаю почетное место в апсиде гротов (spelaea).

Искусство не только смягчило все то, что в этих грубых мистериях могло смутить дух, воспитанный греческой школой. Философия также стремилась примирить выраженное в них мировоззрение с собственными учениями или, скорее, само азиатское духовенство взялось найти в своих священных традициях нечто подобное теориям философских школ. Никакая из этих школ не проникалась расположением к объектам народного поклонения столь же охотно, как школа стоиков, поэтому именно эта школа оказала глубокое влияние на формирование митраизма. Один из древних мифов, воспетых магами, дошел до нас в передаче Диона Хризостома, поскольку этот миф рассматривали в качестве аллегории стоической космологии; наряду с ним и другие персидские представления были сходным образом приспособлены к пантеистическим взглядам последователей Зенона. Мыслители все более приучались отыскивать в догматах  и ритуальных обычаях Востока смутные отражения античной мудрости, и такая тенденция столь удачно сочеталась с претензиями и интересами маздеистского духовенства, что последнее не могло не приветствовать ее всеми своими силами.

Приписывая верованиям магов излишнюю значительность, которой та ни в коей мере не обладала, философская спекуляция тем не менее проявляла в целом больше консерватизма, нежели новаторства. Одним уже тем, что она придавала наивным зачастую легендам символическое значение и нелепым с виду ритуальным традициям предлагала рациональное объяснение, она выражала стремление к их упрочению. Если теологические основания этой религии подверглись существенным модификациям, то ее богослужебная сфера оставалась относительно стабильной, и изменение догмата сочеталось тут с почтительным отношением к ритуалу. Суеверный формализм, который обнаруживают подробные предписания Вендидада, несомненно, свойственен времени, предшествующему эпохе Сасанидов. Жертвоприношения, которые совершали во времена Страбона осевшие в Каппадокии маги, во всех деталях напоминают авестийское богослужение. Это те же монотонно произносимые моления с пучками прутьев (барсман) в руках перед жертвенным огнем, те же возлияния молока, масла и меда, те же предосторожности, принимаемые для того, чтобы дыхание служителя не осквернило божественное пламя. Надпись Антиоха из Коммагены в предписываемом ею уложении отражает не меньшее усердие этого правителя в сохранении верности древним иранским обычаям. Царь увенчивает себя славой, преданно поклоняясь богам своих предков согласно древним традициям персов и греков; он желает, чтобы служители в новом храме носили те же персидские жреческие облачения, и чтобы они совершали богослужение в точном соответствии с древним священным обычаем. Шестнадцатый день каждого месяца, празднуемый исключительным образом, является не только днем рождения царя, но и днем, который во все времена был особо посвящен Митре. Значительно позже другой коммагенец, Лукиан из Самосаты, очевидно, взяв за образец те отправления культа, с которыми был знаком у себя на родине, высмеивает в одном пассаже многократные очистительные обряды, нескончаемые песнопения и длинное одеяние служителей зороастрийской секты. В другом месте он упрекает их в том, что они не знают греческого и бормочут нечто на совершенно непонятном жаргоне.

Консерваторский дух кападокийских магов, заставляющий их придерживаться исконных обычаев, передаваемых и поколения в поколение, не сошел на нет и после победы христианства, и Василий Великий все еще отмечает в конце IV в. его неизбывное упорство.  Даже в Италии иранские мистерии, безусловно, всегда сохраняли значительную часть тех религиозных форм, которые маздеизм с незапамятных времен приобрел в Малой Азии. Основное новшество состояло в замене персидского или арамейского языков, как языков богослужения, на греческий и позднее, возможно, на латынь. Такая реформа подразумевает наличие священных книг, и вполне вероятно, что, начиная с эпохи Александра, молитвы и гимны, передававшиеся изначально в устной форме, стали записываться магами, опасавшимися их забвения. Однако эта необходимая в новых условиях мера не помешала митраизму до самого конца сохранять, по существу своему, персидский церемониал.

Греческое название "мистерии", которое авторы применяют к этой религиозной практике, ни в коей мере не должно вводить в заблуждение. В тайных обществах, создаваемых ее адептами, не было никакого намека на подражание эллинистическим культам, и ее эзотерическое учение открывалось лишь в процессе последовательных посвящений. Даже в Персии маги составляли замкнутую касту, которая, по-видимому, внутри подразделялась на несколько иерархических классов. Те маги-переселенцы, которые обосновались в иноземной среде с чужим языком и чуждыми им нравами, еще более ревностно скрывали от непосвященных унаследованную ими веру. Знание тайных ритуалов порождало в них самих ощущение собственного морального превосходства и служило подтверждением их особо престижного положения в среде окружающего их невежественного населения. Возможно, право на принадлежность к маздеистскому жреческому сословию в Малой Азии, так же, как и в Персии, первоначально являлось привилегией одного из племен и передавалось от отца к сыну. Позднее это сословие согласилось открыть свои тайные догматы и чужакам, прошедшим обряд посвящения, и таких прозелитов постепенно допускали к различным церемониям культа. Иранская диаспора в этом отношении, как и во многих других, сопоставима с общиной евреев. Такая практика привела вскоре к образованию ряда категорий неофитов, стоящих на разных ступенях посвящения, и в конце концов сложилась определенная иерархия. Однако полное посвящение во все священные догматы и таинства всегда было достижимо лишь для немногих избранных, и это мистическое знание представлялось тем более ценным, чем более оно сохраняло свой закрытый характер.

Все изначальные обряды, характерные для митраистского культа у римлян, без сомнения, восходят к азиатским корням: переодевание в животных, практикуемое в некоторых церемониях, является пережитком когда-то весьма распространенного доисторического обычая, который полностью не исчез и в наши дни; обычай посвящать богу пещеры в горах, безусловно, представляет собой наследие тех времен, когда еще не умели строить храмы; жестокие испытания, которым подвергались посвящаемые, напоминают те кровавые увечья, которые наносили себе и друг другу служители Ма и Кибелы. Также и легенды, героем которых выступает Митра, могли сложиться лишь в скотоводческую эпоху. Эти древнейшие традиции, отражающие первобытную и грубую цивилизацию, продолжали существовать в мистериях наряду с тонко разработанной теологией и высокоразвитой моралью.

Анализ элементов, составляющих митраизм, подобно теологическому срезу почвы, демонстрирует многослойность этого массива, сложенного из налегающих друг на друга пластов. Основанием этой религии, ее нижним, первоначальным слоем, служит вера древнего Ирана, в которой она берет свое начало. Поверх этого маздеистского основания в Вавилонии наложился толстый осадок семитских учений, затем к нему добавилось несколько аллювиальных слоев местных верований Малой Азии. Наконец, на этой плодородной почве произросла пышная растительность эллинистических идей, отчасти скрывшая от нашего испытующего взора свое истинное начало.

Этот составной культ, в  котором слилось воедино столько разнородных элементов, адекватно отражает ту многослойную цивилизацию, которая в эпоху Александра процветала в Армении. в Коммагене, Каппадокии и в Понте. Если бы Митридат Эвпатор смог воплотить свои честолюбивые мечты, этот эллинизированный парсизм без сомнения стал бы государственной религией огромной азиатской империи. Но ему была уготована иная доля по причине поражения этого великого противника Рима. Остатки понтийской армии и флота, гонимые войной беглецы и беженцы со всего Востока распространили иранские мистерии среди морских разбойников, возраставших в своей мощи под укрытием гор Киликии. Митра прочно обосновался в этом краю, и Тарс еще поклонялся ему даже в конце эпохи империи. Поддерживаемая своей воинственной религией, эта республика авантюристов осмелилась оспаривать у римского колосса право на господство над морям. Разумеется, она сочла себя народом-избранником, призванным добиться торжества культу непобедимого бога. Воодушевленные его покровительством, дерзкие моряки беспощадно разграбляли самые почитаемые святилища Греции и Италии, и латинский мир впервые услышал тогда имя варварского бога, который должен был вскоре принять от него дань поклонения.

Ф. Кюмон. Мистерии Митры. Пер. с французского Цветковой С.О. - СПб.: Евразия, 2000. С. 13-46.

© "Упельсинкина страница" - www.upelsinka.com
Пользовательского поиска

Наши проекты:

Скандинавские древности

Современное религиоведение

Реклама:

Книги по теме:

Букинист

Другие издания:

OZON.ru

Реклама: